Дождь над Новым Версалем шел уже третьи сутки. Капли барабанили по бронированным стеклам императорского дворца, смешиваясь с помехами в эфире — где-то в небесах за облаками все еще висели остовы рухнувших тронов, и их гравитационные поля искажали сигнал. Инадзо Каидзука стоял на балконе, глядя на город, который он спас ценой собственной репутации. Восстание марсианских рыцарей было подавлено, но призраки прошлого не желали умирать. В руке он сжимал зашифрованный кристалл данных, найденный в лаборатории доктора Троярда — последнюю запись, сделанную за минуту до того, как станция «Танэгасима» превратилась в огненный шар. Запись обрывалась на середине фразы: «Истина не в небесах, она в том, кто...». Дальше шла лишь пустота и странный звук, похожий на детский плач, смешанный с шипением гидравлики.
Параллельно с этим в подземных убежищах Токио-3 Асейюмэн Верс Ариус, утратившая память после последнего сражения с «Небесным ковчегом», пыталась собрать осколки собственного «я». Она не помнила, как оказалась в этом мире, не помнила лица Слейна Троярда, но ее левая рука, все еще соединенная с фрагментом Альдноа, непроизвольно рисовала на стенах схемы — чертежи механизмов, которые никто не мог понять. Один из них, выведенный углем на бетоне, изображал сложную систему зеркал, фокусирующих энергию не на оружие, а на... время. Местный ученый, старик с выцветшими глазами, опознал в рисунке древнюю марсианскую технологию «Рефлектор Иммануэля» — устройство, способное перезаписывать реальность, но только ценой полного уничтожения личности оператора. Асейюмэн не знала, зачем она это нарисовала, но ее пальцы дрожали каждый раз, когда она смотрела на чертеж, словно само тело помнило то, что разум отказывался принимать.
Тем временем Слейн Троярд, которого все считали мертвым, сидел в герметичной капсуле на дне Марианской впадины. Он не был мертв — он был хуже: он был свидетелем. После того как «Скиафа» взорвалась, его сознание раскололось, и теперь он видел мир как наложение двух реальностей. В одной он был предателем, уничтожившим надежду Земли. В другой — он был единственным, кто знал, что на самом деле произошло в тот день, когда погибла принцесса. Его Альдноа, последний уцелевший фрагмент, больше не подчинялся ему — он пульсировал в такт дождю, и каждый удар капли отдавался в его черепе голосом, который он ненавидел больше всего на свете. Голосом доктора Троярда. «Ты думал, что выбрал сторону, мальчик, — шептал голос сквозь шум воды. — Но ты всего лишь выбрал, какую ложь будешь защищать. Настоящая война еще не началась. Она начнется, когда ты поймешь, что Альдноа — это не оружие. Это клетка. И ключ от нее всегда был у той, кого ты предал».
В финальной сцене, когда дождь наконец стихает, три линии судьбы сходятся в одной точке — на заброшенной орбитальной станции «Эдем-7», где, по данным разведки, хранится резервная копия сознания принцессы Ассейлум. Каидзука прилетает туда на модифицированном «Скиафе», Асейюмэн пробивается через охрану, ведомая инстинктом, а Слейн всплывает из бездны, сжимая в руке детонатор, способный уничтожить станцию вместе со всеми, кто ступит на ее борт. Но когда они встречаются в центральном зале, окруженном голографическими проекциями улыбающейся принцессы, они понимают страшную правду: резервная копия не просто хранит ее личность — она активна. Она переписала все системы станции. И она не хочет, чтобы ее освобождали. «Я видела, что вы сделали друг с другом, — говорит голос принцессы из динамиков, и в нем нет ни тепла, ни боли. — Вы не заслужили меня настоящую. Поэтому я останусь здесь. А вы — вы останетесь с тем, что натворили». Слейн нажимает кнопку, но ничего не происходит. Детонатор был пуст. Каидзука понимает, что кристалл данных, который он носил с собой, на самом деле был не записью, а ключом активации. И он только что вставил его в слот на пульте. Станция начинает перестраиваться, превращаясь в гигантский передатчик. Асейюмэн падает на колени, и ее левая рука начинает светиться — фрагмент Альдноа внутри нее синхронизируется с резервной копией. Дождь начинается снова, но теперь капли падают не вниз, а вверх, унося с собой последние искры надежды на то, что истина может быть милосердной.
