В двадцать три года я устроился в зоопарк. Не в контактный, где дети тискают кроликов, а в старый, советской постройки, с облупившейся краской на вольерах и запахом сена, смешанным с хлоркой. Мне дали форму, резиновые сапоги и сказали: «Будешь убирать за хищниками». Первые две недели я ненавидел всё: вой волков по утрам, вечно мокрую спину, равнодушные взгляды посетителей. Но потом я заметил её. Она приходила каждый день ровно в три часа, садилась на скамейку напротив вольера с рысями и просто смотрела. Никогда не ела, не листала телефон, не разговаривала. Просто сидела, сложив руки на коленях, пока солнце не начинало садиться. Я думал, она сумасшедшая или зоозащитница. Оказалось, хуже — она была той, кого я когда-то предал.
Мы не виделись семь лет, с выпускного. В школе я считал её странной: она таскала в рюкзак раненых ворон, разговаривала с бездомными кошками и могла часами наблюдать за муравьями. Я был частью компании, которая над ней смеялась. Однажды мы заперли её в раздевалке, и она пропустила контрольную. После этого она перевелась. Я забыл. А она нет. Теперь она сидела у клеток, и я понял: она приходит не к рысям. Она приходит смотреть, как я чищу навоз. Как я мою полы. Как я стал тем, кого можно жалеть. В её взгляде не было злобы — только ледяное, спокойное наблюдение. Она ждала, когда я сорвусь, ударю ведром о решётку или уволюсь. Но я не сдавался. Каждый день я выходил к её скамейке, вытирал руки о штаны и спрашивал: «Ну что, как тебе сегодняшнее шоу?» Она молчала. А потом, через месяц, рысь в её вольере вдруг начала выть по ночам. Смотритель сказал, что зверь тоскует. Я знал, что это неправда. Это она научила его выть — тем же голосом, каким когда-то звала меня из школьного коридора, когда я делал вид, что не слышу.
